Обратим внимание, что появление терминов-словосочетаний группы старейшина (-ны)» с широким значением «предводитель, руководитель» относится ко времени Кирилло-мефодиевых переводов и является достоянием общелитературного языка славян.

Наш экскурс в переводную литературу не случаен. Она значительно влияла на понятийное восприятие образованного человека Древней Руси, а через церковь и книжность — на любого древнерусского человека. Летописец не только воспринимал понятийную канву обширного культурного фонда церковнославянской и византийной книжности, но и находился под влиянием церковнославянской литературной традиции, требующей обязательного включения в повествование реминисценций и сравнений из библейской истории. Последняя служила идеальным источником назидательного характера для теологического по преимуществу мировоззрения средневековья. Эта традиция была характерной особенностью всей средневековой литературы, и древнерусские книжники восприняли ее в полной мере.

Появление книжного по происхождению термина в повествовании, как нам кажется, наиболее часто было связано с формальным моментом необходимости для средневекового автора (летописца) соотнести события отечественной (или излагаемой им) истории с назидательными примерами из библейской истории.

Как было отметено, в переводной литературе слова «князь, старейшина, болярин, властель» часто были синонимами. Видимо, и всех «старейшин» из «хазарской дани» следует рассматривать исходя из этого синонимического ряда. Косвенное подтверждение нашему предположению мы видим в упоминании о судьбе фараона в чудесах Аполлония Тианского Хроники Амартола, дословно перешедших в Повесть временных лет. Можно с достаточной уверенностью говорить, что летописец знал ассоциативную связь названных терминов в указанных отрывках, и подобная замена была естественна при наличии у термина группы «старейшины», распространенного в переводной книжности, пришедшей на Русь, широкого значения. На эту черту данного термина указывают и многочисленные примеры из древнерусских памятников XI— XIII вв. Поэтому мы склонны поддержать мнение К. Р. Шмидта, рассматривавшего исследуемые термины из сюжета о «хазарской дани» как собирательные, употребленные в отношении к нерусским должностным лицам, по которым нельзя заключить о соответствующем титуле или какой-то социальной группе в описываемый период. На большую зависимость «чужих» речей в составе летописей (хазар, греков, половцев и др.) от книжного влияния указала Т. Н. Кандаурова. По мнению А. С. Львова, изучившего лексику Повести временных лет, «анализ примеров, в которых встречаются слова „старьць" и „старейшина ", склоняет к мысли, что они большей частью употреблены в подражание книжным оборотам речи». Эту точку зрения поддержал М. Б. Свердлов.

Анализ совокупности терминов группы «старейшина (-ны)» в обширном фонде древнерусских источников XI—XIII вв. показал, что они присутствуют как в оригинальной, так и в переводной литературе, при этом для большинства зафиксированных случаев типично употребление термина-словосочетания с широким значением. Появление термина вне словосочетания наиболее характерно для повествований о библейской истории или реминисценций по поводу нее. В таком случае книжный термин употребляется автором текста ассоциативно, что соответствует понятийному восприятию древнерусского человека.

Исходя из сказанного и приведенных дополнительно наблюдений о формально-логических различиях терминов «старейшины» — «старци» и соответственно «старейшины градские» и «старци градские», гипотеза об их эквивалентности не находит, как нам кажется, подтверждения в источниках.