Полиэтничности великокняжеской дружины соответствовала и гетерогенность элементов формирующейся древнерусской культуры, прежде всего — культуры дружинных верхов. Действительно, инвентарь Черной могилы включал восточнославянскую керамику, восточноевропейский доспех, византийские монеты, франкские мечи со скандинавскими рукоятями, питьевые рога с оковками, орнамент которых содержит характерные для Среднего Поднепровья «восточные» 10 мотивы, варяжский котел с остатками погребального пиршества, скандинавского сидячего идольчика и т. д. Кому мог принадлежать такой набор вещей? Думается, что ответ может быть однозначным: инвентарь Черной могилы характеризует быт древнерусского дружинника (как и целого коллектива, совершавшего обряд). Именно древнерусская дружинная культура синтезирует североевропейские, восточные (преимущественно кочевнические) и другие импульсы — этот синтез в значительной мере присущ дружинным памятникам Киева и Чернигова, Среднего Подненровья в целом. Естественно, что именно культура великокняжеской дружины впитывала разнообразные иноэтничные влияния: демонстрация ее особого «над племенного» статуса была актуальна в эпоху борьбы с племенным сепаратизмом. Таким образом, боярин, погребенный в Черной могиле, был, скорее всего, посадником киевского князя и ни в коем случае не представителем местной племенной аристократии.

С этой точки зрения по-иному встает и проблема этнических процессов в пределах территории, непосредственно подвластной великому киевскому князю. И. П. Русанова выявила культурное единство - погребальных памятников на киевском Левобережье и черниговском Правобережье, практически в пределах Русской земли (в узком смысле) в X—XII вв., приписав эти памятники полянам и отвергнув северянскую принадлежность Чернигова. А. К. Зайцев показал, что распространение элементов «левобережной» культуры на днепровское Правобережье связано с покорением киевскими князьями территории северян. Наконец, П. П. Толочко справедливо отметил, что культуру Русской земли следует считать уже не полянской, а общерусской. Причем идеологические истоки единства погребального обряда конца X—XII в. в пределах Русской земли (погребения, в ямах, головой на запад, без инвентаря) несомненны — это единство отражает процесс христианизации, государственной идеологической политики, первые успехи которой очевидны именно в пределах формирующегося великокняжеского домена.

Ни во времена хазарской дани, ни даже в X в. эта область не называлась Русской землей. Впервые, согласно летописи, название «русь» распространяется с приходом Олега, который назвал Киев «матерью городов русских». Показательно, что Аскольд и Дир, закрепившиеся в Киеве до Олега, согласно тому же источнику, владеют не «Русской», а «польской» (полянской) землей. «Русью» прозвалась в Киеве именно великокняжеская дружина Олега (он же изображается летописью как восприемник хазарской дани). Вообще в источниках, относящихся к X в., «русью» называется великокняжеская дружина (ср. описание полюдья «росов» у Константина Багрянородного), собирающая дань и распространяющая свое название на подвластные великому князю территории, прежде всего — на Среднее Поднепровье, но равным образом и на Русь в самом широком смысле, от Киева до Поволховья и Поволжья. Лишь с тенденцией к раздробленности, возникшей ко второй половине XI в., бывший великокняжеский домен стал восприниматься как «Русская земля по преимуществу», в узком смысле.