Читать и писать Киевская Русь научилась в конечном счете благодаря кирилло-мефодиевской миссии, посланной константинопольским патриархом Фотием. Следовательно, в византийской письменности тоже можно и нужно искать ответ на вопрос о древнерусском чувстве юмора. Ученики не обязаны во всем повторять своих учителей, но что-то общее между ними есть, это неизбежно. Кругу чтения византийцев оценку дал Г.-Г. Бек: «Чего в этой литературе каждый раз не досчитываешься, так это юмора, хотя нельзя сказать, что он отсутствует полностью. Но что она развивает особенно, так это сатиру, в самых разнообразных формах». По наблюдению ученого, классическая и едва ли не единственная форма византийского юмора — это исторический анекдот 9 (жанр, образчиком которого являются пушкинские «Застольные разговоры», примечательным образом названные автором по-английски «Table-talk»). Проводить границу между юмором и сатирой умеют не все исследователи вопроса, как это показал на своем примере М. Мераклис, взявшийся охарактеризовать византийское искусство повествования: «Религиозный юмор. Византия смеялась редко. Она бодрствовала ночи напролет, исчерпывая себя коленопреклонениями во спасение души. Пожалуй, знаменательно, что» никогда и нигде в других странах не бывало, чтобы столь многие монархи находили убежище в монастырях, где они хотели спасти душу, а чаще всего и тело, которому угрожали политические противники. И все же не смеяться противоестественно, а такой уж противоестественной Византия, конечно, не была.

«Вопрос: Что такое свобода слова и непристойный смех?

Ответ. Есть свобода слова и свобода слова. Есть свобода слова, происходящая от бессовестности, она является источником всех зол. Есть свобода слова от веселости, она вовсе не безвредна. для того, кто в нее пускается. Сильным и могущественным духом свойственно избегать и того, и другого, но если мы, по причине нашей слабости, не можем избежать и того и другого, то воспользуемся свободой слова от веселости, бдительно следя за тем, чтобы не дать повода ближнему к грехопадению. Те, кто живут среди людей, если они не совершенны, не могут обойтись без этой второй разновидности свободы слова. Если мы слабы, пусть она будет для нас источником наставлений, а не смуты; особенно нужно всегда стараться сократить разговор, в который она нас втянула. Ибо длинные речи совершенно бесполезны, даже если кажется, что в них нет ничего неуместного.

Что касается смеха, то он имеет такое же значение, потому что он происходит от свободы слова. Если кто-либо пускается в постыдные речи, то, очевидно, у него будет и непристойный смех. Но если свобода слова является выражением веселости, то ясно, что она приведет к веселому смеху. И точно так же, как сказано о свободе слова, что нет пользы ей предаваться, то же самое и о смехе, ее сопровождающем: не следует ни затягивать его, ии давать ему свободное течение, но нужно принуждать свою мысль, чтобы он прошел сдержанно. В самом деле, те, кто дают смеху свободное течение, должны знать, что все они тоже вздут в сластолюбие».

Чувство юмора способно проявляться в любых жизненных ситуациях, в том числе отчаянно неподходящих («юмор висельника»). А самой располагающей всегда считалась эйфория пир-шества в кругу друзей, особенно если при этом пища духовная по изысканности и обилию не уступает подаваемой снеди. Платов - указывал на общественное винопитие как на лучшее средство выявления истинных, обычно более или менее скрытых душевных качеств человека, языческая Русь устами своего будущего крестителя князя Владимира Святославича тоже как будто бы сказала, что Руси есть веселье питье не можем бес того быти Христианство поставило пиршественные традиции если не вас закона — сильные мира сего позволить ликвидацию своей исконной привилегии не могли, — то, во всяком случае, в такое положение, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: не к пирам должны устремляться помыслы истинного христианина, он живет не для того, чтобы есть и пить, а чем больше он будет поститься, тем лучше. Тем удивительнее образность церковного гимна, дошедшего до нас в древнерусской рукописи XII в.; это — канон третьего гласа, апостолу Тимону (30 декабря), его византийский оригинал не зарегистрирован гимнологией. Второй тропарь первой песни рисует картину возлежащих участников вполне античного пиршества веселящихся христиан: