По иронии судьбы именно в эту эпоху рождается слово юмор, семантически обусловленное древними натурфилософскими представлениями о гуморальной, т. е. жидкостной природе физического человека. Анатомия и физиология интересовали врачей античности и средневековья куда меньше, чем умозрительное соотношение жидких субстанций, соков организма, давших свое имя сангвиническому, флегматическому, холерическому и меланхолическому темпераментам. И вот, не позже 1565 г. в английском языке humour «лат. итог) приобрело дополнительное диагностическое значение — снастроение, Состояние, духа; к концу XVI в. добавилось еще одно значение — доведение, отклоняющееся от норм и общепринятых условностей, эксцентричность. На русском почве последнее значение было выдвинуто лексикографами поначалу на первое место. Первое определение гласит: «Юмор. Привлекательная странность ума или нрава; умная, тонкая, сатирическая веселость» 2. Достойно внимания, что Пушкин этого слова не употребил ни разу (как и Лермонтов), в то время и даже намного позже Европа считала его англизмом чистейшей воды.

Теоретики русской смеховой культуры не вдаются в классификацию смеха, этим понятием у них объединяется, пожалуй, слишком многое, включая циничный смех Рабле и грязный смех «Праздника кабацких ярыжек», зачисленного в демократическую сатиру 6, хотя его, строго говоря, вообще не следовало бы числить но разряду культуры. Поскольку, по справедливому замечанию Э. Берка, облюбованному Пушкиным в качестве эпиграфа к первой главе «Евгения Онегина», «ничто так не враждебно точности суждения, как недостаточное различение», мы должны сформулировать то понимание юмора, которого будем придерживаться» хотя и не находим его удовлетворяющим полезному условию общеобязательности. Юмор — это причина смеха, отличающаяся от других причин тем, что в ней заложены человеческая доброта, любовь к людям, такая чистота сердца, которую легче всего найти в детях. Русский юмор самой высокой пробы — это смех Владимира Соловьева.