Чудовская редакция Чина (Ф П-Ч) составлена либо в конце второго десятилетия, либо даже позднее, в 40-е годы, в связи с подготовкой венчания Ивана IV. Во всяком случае, ее вторичный характер по отношению к двум редакциям 1498 г. бесспорен, а определение шапки как Мономаховой — не результат непосредственной связи с Л, а скорее, традиции, возникшей на ее основе. Таким образом, тот аргумент в пользу раннего (конца XV в.) происхождения «Повести об Августе» и ее связи с событиями 1498 г., который исходит из факта ее переписки в составе Чудов- ского сборника вместе с Чином, должен быть снят, как и утверждение о венчании Дмитрия «шапкой Мономаха».

В кратком летописном рассказе о поставлении Дмитрия, который предшествует Летописной редакции Чина 14, говорится об использовании в ходе обряда Мономаховых барм (ни в одной из редакций Чина бармы не называются Мономаховыми). Этот рассказ восходит к «великокняжескому своду 1500 г.», фрагменты которого сохранились в составе более поздних сводов и в более поздних списках 15; главный атрибут церемонии — шапка — не названа здесь Мономаховой. Добавим к этому, что фрагмент официальной великокняжеской летописи за 1498—1500 гг. в рассказе о поставлении Дмитрия сообщает о дарах Ивана III внуку, и среди них упоминаются предметы, которые окажутся среди почетных регалий в цикле «Сказания о князьях владимирских», но в летописи они еще не претендуют на древнее происхождение, мысль об их изначальной принадлежности императору Августу появится в цикле «Сказания»: «сердоличная коробка» превратится в «крабицу сердаликову, из нея же Август, кесарь римскый, весе ляшеся», появится «ожерелье», которое Август «на плещу свою носяще», возможно, тождественное бармам (оплечью) Мономаха.

Разграничение «Мономаховых барм» и просто «шапки», не имеющей аналогичного определения, скромная характеристика даров Ивана III внуку, без удревнения их происхождения и возведения к Августу — в официальном великокняясеском летописании, как и отсутствие понятия «шапка Мономаха» в наиболее ранней редакции Чина поставления Дмитрия, созданной около 1498 г., свидетельствуют, что концепция римско-византийского преемства московского великокняжеского дома, не говоря уже о еще более удревняющей его римско-византийской генеалогической легенде^ не существовали в конце XV в. в полном объеме и законченном виде, но находились в стадии формирования.

Включение в летописный свод 1518 г. Чина поставления Дмитрия, причем в редакции, усиливающей «царскую тему», где главный атрибут церемонии впервые именуется шапкой Мономаха, стоит в ряду с такими идеологическими предприятиями второго— третьего десятилетий XVI в., как появление цикла «Сказания о князьях владимирских», где речь идет о передаче на Русь византийских императорских регалий, но вместе с тем и о более древней генеалогии русских князей, возводящей их к императору Августу, создание Русского хронографа, включившего русскую историю в русло мировой, послание Филофея Псковского с изложением концепции «третьего Рима». Серьезные изменения внутриполитической и внешнеполитической ситуации выдвигали новые идеологические задачи. Для легитимизации, историко-правового обоснования царской принадлежности московских великих князей, неотделимого от утверждения международного престижа Русского государства, необходимо было утвердить и преемственную связь с так называемым византийским наследием, и независимость от него, найти более древние (пусть легендарные) корни; сопоставление и противопоставление должны были парадоксально сосуществовать. Эти сложные задачи — ив комплексе, и в отдельности — решают названные памятники, в которых тема римско - византийского преемства занимает значительное место.