Конец 1919—начало 1920 г. — трудная полоса в жизни Блока, В ноябре — доклад о крушении гуманизма, новые споры, и возражения, напряженная работа над «Рамзесом», подготовка переводов Гейне, составление проектов «исторических картин», активное сотрудничество во «Всемирной литературе». . . Особенно остро переживал поэт свои «творческие остановки», с горечью говорил о себе — «писать стихи забывший Блок» 62. Угнетали его житейские и семейные трудности. Вот некоторые записи тех дней: «. . . едва подавляю тоску», «тяясело, как будто кто-то сглазил», «не знаю, чем помочь маме», «до каких пределов дойдет отчаянье?». Ольденбург каким-то собым чувством распознавал душевное состояние Блока, старался помочь ему. 20 января, очевидно, во время заседания «Всемирной литературы», он передал Блоку «свое» стихотворение. 20 января: «„Всемирная литература" . . . „щекотливое" заседание „Всемирной литературы". — Франц серьезно заболел» 63. Отношение Ольдеибурга было дорого Блоку, глубоко тронуло его: «Трогательно, что он занят этим среди всех своих дел». Поэт знал об исключительной занятости Непременного секретаря Академии, директора Азиатского музея, председателя Восточной коллегии «Всемирной литературы», председателя Комиссии по изучению племенного состава населения России, Сказочной комиссии Российского Географического общества, Совета книжной печати и т. д. И, конечно, понимал, что переделанное стихотворение было не шуткой 64 академика, простой тягой к рифме. Это была поддержка поэту, который в последний день уходящего 1919 г. записал: «безвыходность». Был, очевидно, особый смысл и в выборе стихотворения из цикла, посвященного матери. Судя по «Записным книжкам», в те дни поэт глубоко переживал тяжелую болезнь отчима и непросто складывавшиеся отношения с матерью, которую горячо любил. Но написанные в 1898 г. и посвященные матери слова: «Друг, по смотри. . .» — в 1920 г. говорились уже от лица Ольденбурга и, очевидно, были обращены к самому Блоку. Друзья поэта, в том числе и Ольденбург, видели, что прерывалась «бесконечная песня», а «песня были его жизнью».

В 1921 г. уже после смерти Блока Ольденбург с горечью писал: «Мы виноваты в том, что не сумели спасти эту дивную молодую жизнь, когда ее можно было спасти». Ольденбург старался помочь Блоку, но, «чтобы спасен он был весь, со всею своею душою, для этого нужно было чудо» б8. Чуда не произошло. И одна из причин этого, быть может, выражена в словах А. В. Луначарского: «Мы не сумели вовремя пойти навстречу Блоку, принять его в свою среду, приласкать, обогреть».

20 марта 1920 г. после острого спора с Блоком на заседании «Всемирной литературы» Горький сказал К. И. Чуковскому: «Вот наши писатели. Ничего не могут! Ничего. Нет, Корней Иванович, ученые лучше. Вот мы вчера заседали здесь — это люди? Ферсман, Ольденбург, Пинкевич».

Противопоставление Блока Ольденбургу не соответствовало фактам. Более того, именно отношения Блока и Ольденбурга, особенно в тот период, были очень близкими, доверительными, глубоко уважительными. Сотрудничество поэта и ученого было истинным содружеством муз.